Бесплатно создать живой форум для общения, сайта, игр!
Ведущий российский сервис бесплатных форумов ЖивыеФорумы.ру
Удобные, многофункциональные и надёжные форумы бесплатно.

Фавикон: ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

«ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление»

ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление
ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

Активные темы на форуме «ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление»:

"Ненавидя, кляня и любя...": блоковская тема у Владимира Набокова
Последнее сообщение от Admin в :

"Ненавидя, кляня и любя…»: блоковская тема в судьбе и творчестве Владимира Набокова

С моря ли вихрь? Или сирины райские
В листьях поют?

А. Блок

В тот час в блаженной той стране
Поет о счастье светлый Сирин.
Бальмонт, «Райские птицы».

Набоков неоднократно говорил о своей любви к Пушкину, о пристрастии к поэзии Бунина, стихам Ходасевича, но ни один поэт не повлиял на него столь сильно, как Александр Блок, причем не только на стихи, прозу, драматургию, но и на его судьбу. Многое Набоков не принимал в Блоке, прежде всего поэму «Двенадцать», и вместе с тем его произведения содержать многочисленные аллюзия на произведения и судьбу Блока. Набоков находился со старшим современником в заочном споре, «глухой борьбе», если воспользоваться блоковской строкой. Признавая огромный блоковский талант, Набоков призывал критика Эдмонда Уилсона быть осторожным с завлекающими сладкими звуками блоковских арф и скрипок. В романе «Дар» отец Федора Годунова-Чердынцева называл блоковскую поэтику «мордой модернизма». Аллюзии на блоковские персонажи и имя поэта обыгрывается в русских и английских произведениях Набокова. Это сочетание любви и ненависти иррационально. Наследие критика Дмитрия Святополк-Мирского (1890-1939), русского европеиста, в частности его статья «О прозе Александра Блока» помогает прояснить подоплеку этих драматических отношений. Набокова и Блока объединяет тема прапамяти, культурного наследия, любви к Пушкину и Петербургу, потусторонности, апокалиптические мотивы, романтика кораблей и даже цыганские, эстрадные темы, переложенные на высокую поэзию. Самые светлые и трагические моменты набоковской биографии связываются им с блоковской темой. «Я вырос в атмосфере Серебряного века», - признаётся он Уилсону. В 1947 году окфордское издательство обратилось через критика к Набокову, жившему тогда в Америке, с предполагаемым проектом перевода ста стихов Блока для поэтического сборника, и Набоков живо откликнулся на него. К сожалению, этому начинанию не суждено было сбыться.

Венеция Блока сопоставляется Набоковым с потерянным Петербургом, обретающем райские черты. «Вода в огнях, Венеция сквозит...» в набоковском стихотворении «Люби лишь то, что редкостно и мнимо...» отсылает к блоковскому циклу «Итальянские стихи», строки из которого «Флоренция, ты ирис нежный...» - мать Набокова читала вслух в Берлине, когда вдруг зазвонил телефон и сообщили трагическую весть о смерти отца писателя. Набоковский псевдоним мифологической птицы упоминается в произведениях писателей-символистов, являясь анаграммой его имени, и даже зашифрован в блоковской строке: «Флоренция, ты ирис нежный…» Возможно, сам писатель Сирин об этом совпадении не ведал.

Продолжение следует.

Алексей Филимонов

Поэзия Владислава Ходасевича и Владимира Набокова
Последнее сообщение от Admin в :

  Поэзия Владислава Ходасевича и Владимира Набокова-Сирина

Отечества и дым нам сладок и приятен.
Державин «Арфа». 1789

Вам нужен прах отчизны грубый,
А я где б ни был – шепчут мне
Арапские святые губы
О небывалой стороне.

Владислав Ходасевич «Я родился в Москве...» 1923

«Крупнейший   поэт  нашего  времени,  литературный  потомок Пушкина по тютчевской линии,  он  останется  гордостью  русской поэзии,  пока  жива  последняя  память о ней». – написал Набоков (1899-1978) в некрологе о поэте и друге Владиславе Фелициановиче Ходасевиче (1886-1939). Совмещение двух традиций – гармоничной ясности и философского двоемирия - «О, вещая душа моя, / О, сердце, полное тревоги, / О, как ты бьёшься на пороге / Как бы двойного бытия»  (Тютчев) – отмечено Набоковым как часть уникального дарования Ходасевича. «Его дар – продолжал Набоков, -  тем более разителен,  что  полностью  развит  в   годы   отупения   нашей словесности, когда революция аккуратно разделила поэтов на штат штатных  оптимистов  и  заштатных  пессимистов,   на   тамошних здоровяков и здешних ипохондриков, причем получился разительный парадокс: внутри России действует внешний заказ, вне России  - внутренний», подразумевая круг Г. Адамовича и Г. Иванова.
Набоковская проза многим обязана Ходасевичу, роман Набокова «Дар» навеян его стихами. Цитатность, отсыл к пушкинской традиции, темы, мотивы, положения и образы набоковской прозы напоминают стихи В. Ходасевича, например, выход к инобытию – «Перешагни, перескочи…», мотив озарения, видения себя извне у Ходасевича относит к «космической синхронизации» или «многопланность мышления» у Сирина, и даже мотивы «Лолиты» можно прочесть в контексте лирики старшего поэта.
Черты человека и поэта Ходасевича явственны в «Парижской поэме» Набокова, в стихотворении «Поэты», написанном от лица Василия Шишкова, и даже в самом Василии Шишкове из одноимённого рассказа. Шишков представляет проект журнала в гоголевском ключе, он «стал довольно хорошо  и  интересно  развивать  свои мысли о журнале, который должен был называться "Обзор Страдания и  Пошлости"  и  выходить ежемесячно, состоя преимущественно из собранных за  месяц  газетных  мелочей  соответствующего  рода, причем требовалось их размещать в особом, "восходящем" и вместе с  тем  "гармонически  незаметном",  порядке». Этот «Обзор» похож  на книгу Ходасевича «Европейские ночи»,  с её холодным и чуть брезгливым вниманием к деталям  мира мещанства и пошлости, словно опровергающим пушкинское: «Подите прочь! Какое дело Поэту мирному до вас!» Как писал критик Д. Святополк-Мирский, Ходасевич  «из всех современных поэтов наиболее вдохновлён духом Пушкина и его времени» (1921).

Своеобразным продолжением набоковского некролога «О Ходасевиче» можно назвать его стихотворение «Поэты», где горькая строка «Пора, мы уходим, ещё молодые…» отсылает к строкам Пушкина «Пора, мой друг, пора…» и, как пишет Набоков в слове прощания, «В России и талант не спасает; в изгнании спасает только талант. Как бы ни были тяжелы последние годы   Ходасевича,   как   бы  его  ни  томила  наша  бездарная эмигрантская судьба, как бы старинное,  добротное  человеческое равнодушие   ни   содействовало   его  человеческому  угасанию, Ходасевич для России спасен - да  и  сам  он  готов  признать, сквозь  желчь  и  шипящую  шутку, сквозь холод и мрак наставших дней, что положение он занимает особое: счастливое  одиночество недоступной  другим  высоты». Это стихотворение – реквием по всей русской поэзии, в нём есть и намек на поэтов пушкинского круга: «лунатиков смирных в солдатских мундирах», и провидение трагической гибели современников в советской России.

Из комнаты в сени свеча переходит
и гаснет. Плывет отпечаток в глазах,
пока очертаний своих не находит
беззвездная ночь в темно-синих ветвях.

Пора, мы уходим - еще молодые,
со списком еще не приснившихся снов,
с последним, чуть зримым сияньем
России на фосфорных рифмах последних стихов.

А мы ведь, поди, вдохновение знали,
нам жить бы, казалось, и книгам расти,
но музы безродные нас доконали,
и ныне пора нам из мира уйти.
..............................................................
Сейчас переходим с порога мирского
в ту область... как хочешь ее назови:
пустыня ли, смерть, отрешенье от слова,
иль, может быть, проще: молчанье любви.

Молчанье далекой дороги тележной,
где в пене цветов колея не видна,
молчанье отчизны - любви безнадежной
молчанье зарницы, молчанье зерна.
1939, Париж

В стихотворении Ходасевича «Путём зерна», давшем название его второй книге поэт говорит о грядущем возрождении России и русской поэзии, несмотря на лихолетья, что подчёркивалось Набоковым в заключительных строках стихотворения «Поэты»:

Проходит сеятель по ровным бороздам.
Отец его и дед по тем же шли путям.
…………………………………………………

И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и  оживешь, пройдя сквозь этот год,—

Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
23 декабря 1917

И здесь есть отсыл к Пушкину и полемика с ним:
Изыде сеятель сеяти семена свои
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя,
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...

Набоков особенно был дружен с Ходасевичем, переехав в Париж перед Войной, вместе они выступали на вечерах. «О  кратком, хрупком,  тающем,  как  градина  на  подоконнике,  человеческом образе», пишет в некрологе Набоков, готовом «исчезнуть, раствориться», как сказано в рассказе Василий Шишков. Таким предстаёт герой «Парижской поэмы», «он когда-то был ангел, как вы», - пишет Набоков об исчезающем эмигранте, и вспоминается самобичующее стихотворение Ходасевича «Перед зеркалом»:

Разве мальчик, в Останкине летом 
Танцевавший на дачных балах,- 
Это я, тот, кто каждым ответом 
Желторотым внушает поэтам 
Отвращение, злобу и страх?
«Не любил он ходить к человеку, / а хорошего зверя не знал», - пишет Набоков в поэме , и вспоминаются строки Ходасевича:
Люблю людей, люблю природу, 
Но не люблю ходить гулять, 
И твердо знаю, что народу
Моих творений не понять.
Они отсылают к «Стансам сыну» К. Фофанова:
Люби людей; люби природу… 
Неволей ближних и родных 
Не покупай себе свободу…
Учись у добрых и у злых.
………………………………………………..
Мир наш – пока его мы любим,
Разлюбим – станет он чужим.
июль 1888 г.

Блоковская тема у Ходасевича, отмечаемая Набоковым, есть в стихотворении Ходасевича «Не матерью, но тульскою крестьянкой…», где он вспоминает русскую кормилицу, Елену Кузину, обращаяясь к России и заявляя, что с её молоком он обрёл «мучительное право – любить тебя и проклинать тебя», перефразируя блоковское обращение к революции: «Ненавидя, кляня и любя». Написанное Набоковым от имени Василия Шишкова  стихотворение «К Родине» - «Отвяжись, я тебя умоляю…» - говорит о стремлении автора высказаться от лица всех эмигрантов, попытаться найти слова оправдания разрыва с отчизной.
Набоков и Ходасевич связаны темой потусторонности, стремлением зачерпнуть каплю «стихии чуждой, запредельной» (А. Фет, «Ласточки»). Есть даже некая лаборатория приемов перехода в инобытие и обратно, через «скважины в стихах», «лазейки для души, просветы в тончайшей ткани мировой» у Набокова или «поры» бытия у Ходасевича в стихотворении «Ласточки». В «Даре» Набоков цитирует вымышленного философа Делаланда, демонстирируя парадоксальность предельного отстранения и одновременно полного вовлечения в земное измерение: «В земном доме, вместо окна - зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели. "Наиболее доступный для наших домоседных чувств образ будущего постижения окрестности долженствующей раскрыться нам по распаде тела, это - освобождение духа из глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплошное око, зараз видящее все стороны света, или, иначе говоря: сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем участии".
«Дагерротипная мечта» Набокова трансформируется у Ходасевича в воспоминания, вызванные «Соррентийскими фотографиями»: «Двух совместившихся миров / Мне полюбился отпечаток». Вещный мир Ходасевича готов вот-вот сорваться, треснуть, дематериализоваться, его предметы сродни «обезумевшим вещам» Набокова:

Здесь мир стоял, простой и целый,
Но с той поры, как ездит тот,
В душе и в мире есть пробелы,
Как бы от пролитых кислот.

В «Эпизоде», мысль о видении себя извне, развитая затем в стихотворении «Баллада» - «Сижу, освещаемый сверху...", подаётся Ходасевичем в конкретных деталях:

Я в комнате своей сидел один.
Во мне, От плеч и головы, к рукам, к ногам,
Какое-то неясное струенье
Бежало трепетно и непрерывно -
И, выбежав из пальцев, длилось дальше,
Уж вне меня. Я сознавал, что нужно
Остановить его, сдержать в себе, - но воля
Меня покинула... Бессмысленно смотрел я
На полку книг, на желтые обои,
На маску Пушкина, закрывшую глаза.
Все цепенело в рыжем свете утра.

Взгляд предельного отстранения, связывающий авторское и персональное начало, лежит в основе стиховторения Набокова «Око»:

К одному исполинскому оку
без лица, без чела и без век,
без телесного марева сбоку
наконец-то сведен человек.

Развоплощение декораций и лирического «я» героя демонстрируется в стихотворении Ходасевича «Акробат» и стихотворении Набокова «Тень»:
Ходасевич:                   
Надпись к силуэту
От крыши до крыши протянут канат.
Легко и спокойно идет акробат.
А если, сорвавшись, фигляр упадет
И, охнув, закрестится лживый народ, —
Поэт, проходи с безучастным лицом:
Ты сам не таким ли живешь ремеслом?
Набоков:
…шестом покачивая длинным,
шагнул, сияя, акробат.
Курантов звон, пока он длился,
пока в нем пребывал Господь,
как будто в свет преобразился
и в вышине облекся в плоть.
……………………………………………
И вдруг над башней с циферблатом,
ночною схвачен синевой,
исчез он с трепетом крылатым —
прелестный облик теневой.
И снова заиграли трубы,
меж тем как, потен и тяжел,
в погасших блестках, гаер грубый
за подаяньем к нам сошел.

Двух непохожих поэтов – пространство стиха у Набокова словно набухает, а Ходасевича, напротив, оно стремиться сжаться - роднит повышенный интерес к детали, порой излишней, которая словно выпирает из цельной структуры стиха и становится самодостаточной. У Ходасевича она бывает нарочито прозаична, у Набокова имеет пышное разветвление в виде эпитетов и уточнений. Предки Ходасевича профессионально занимались фотографией.  Многие его стихи напоминают ожившие фотоснимки. Это своего рода «буддизм» в поэзии, «дагерротипная мечта» для «будущего читателя» (Набоков), предельная степень созерцания, когда созерцающий растворен в мире, не только проявленном, но и неосязаемом. Набоковский «Безумец» - фотограф, в часы вдохновения чувствующий себя парнасским небожителем. В стихотворении «Снимок» Набоков пишет,  что его облик остался на фотографии отдыхающей на пляже семьи и перейдет с ним в иное время вместе с незнакомыми людьми: «…мой облик меж людьми чужими, / один мой августовский день, / моя не знаемая ими, / вотще украденная тень».Это напоминает «Бал» Фета: «Чего хочу? Иль, может статься, / Бывалой жизнию дыша, / В чужой восторг переселяться / Заране учится душа?»
Растворение в неком духовном перегонном аппарате, посредством формулы развоплощения, происходит у Набокова в стихотворении «Формула», отсылающем к концепции поэтике Ходасевича и его строке «Ни жить, ни петь почти не стоит…»:

Сквозняк прошел недавно,
и душу унесло
в раскрывшееся плавно
стеклянное число.

Прощание героя с «бедными вещами» на пороге вручения ему «тяжёлой лиры» Орфея, означающее одновременно и осознанное принятие классического наследия, и жертвы, к которой призывает Аполлон. В стихотворении «Крушение» Набоков сравнивает Россию с поездом, мчащемся к катастрофе, подстроенной «обезумевшими вещами». Саморефлексия автора и героя происходит на грани двоемирия: «Но в самом Я от глаз - Не Я / Ты не куда уйти не можешь», – писал И. Анненский в стихотворении «Поэту», чье наследие явственно в творчестве обоих поэтов не только темой вещного мира, но и осязания инобытия через «шестое чувство». В комнате самоубийцы Яши Чернышевского из романа «Дар» остались лежать «Тяжелая лира» и «Кипарисовый ларец», в которых тема смерти была одной из главных. Но поэты писали прежде всего о смерти души, а не только о физическом умирании. Думается, подспудно роднила Набокова с Ходасевичем именно проблема любви к жизни и одновременное отрицание мира, как писал Набоков в первой книге «Стихи» (1916):

Остались уколы той встречи случайной,
Остались в душе навсегда
Какая-то горечь, какая-то тайна,
Какая-то к миру вражда.

Стилистическое влияние поэтики Ходасевича на поэзию Набокова отражено в набоковском послесловии к книге “Poems and problems”: " в течение  десятка  лет, я видел свою задачу в  том, чтобы каждое стихотворение имело сюжет и изложение (это было как бы реакцией против унылой, худосочной "парижской школы" эмигрантской поэзии); и наконец, в  конце тридцатых  годов  и в  течение последующих  десятилетий,  внезапное освобождение  от этих  добровольно  принятых на себя  оков,  выразившееся  в уменьшении продукции и в  запоздалом открытии твердого  стиля". Однако такие стихи, как например "Вечер на  пустыре" (1932 г.) или "Снег" (1930 г.)  тоже относятся скорее к этому последнему периоду».
Иногда в творчестве поэтов случаются почти дословные совпадения: «Слепец, я руки простираю / и все земное осязаю / через тебя, страна моя. / Вот почему так счастлив я», - «К России», Набоков. «Слепые руки простираю, / И ничего не узнаю…» - «Автомобиль», Ходасевич.
Набоков отдавал должное старшему товарищу в Некрологе: «Ощущая  как  бы  в  пальцах  свое разветвляющееся  влияние  на  поэзию,  создаваемую  за рубежом, Ходасевич чувствовал и некоторую  ответственность  за  нее:  ее судьбой  он  бывал  более  раздражен,  нежели опечален. Дешевая унылость казалась ему скорей пародией,  нежели  отголоском  его "Европейской ночи", где горечь, гнев, ангелы, зияние гласных - все  настоящее,  единственное,  ничем  не  связанное   с   теми дежурными  настроениями,  которые  замутили  стихи  многих  его полуучеников. … В сравнении с приблизительными  стихами  (т.  е.  прекрасными  именно   своей приблизительностью  -- как бывают прекрасны близорукие глаза - и добивающимися ее также  способом  точного  отбора,  какой  бы сошел  при  других,  более  красочных  обстоятельствах стиха за "мастерство") поэзия Ходасевича кажется  иному  читателю  не  в меру чеканной - употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет. Но все дело в том, что ни в каком определении "формы" его стихи не  нуждаются,  и это относится ко всякой подлинной поэзии. Мне самому дико, что в этой статье, в этом быстром перечне  мыслей, смертью  Ходасевича возбужденных, я как бы подразумеваю смутную его непризнанность и смутно полемизирую с призраками,  могущими оспаривать очарование и значение его поэтического гения. Слава, признание, - все это и само по себе довольно неверный по формам феномен,   для   которого   лишь   смерть   находит  правильную перспективу.  досуга,  ни слов о важном напоминать. Как бы то ни было, теперь все кончено: завещанное сокровище стоит на полке, у будущего на виду,  а  добытчик  ушел  туда,  откуда,  быть  может,  кое-что долетает  до  слуха  больших   поэтов,   пронзая   наше   бытие потусторонней  свежестью  -  и  придавая  искусству как раз то таинственное, что составляет его невыделимый  признак.  Что  ж, еще  немного  сместилась  жизнь,  еще одна привычка нарушена - своя привычка чужого бытия.  Утешения  нет,  если поощрять   чувство   утраты  личным  воспоминанием  о  кратком, хрупком,  тающем,  как  градина  на  подоконнике,  человеческом образе ("Современные записки", 1939).
Своеобразие лиры Ходасевича подчёркивалось Набоковым в рецензии на избранные стихотворения: «Ходасевич - огромный поэт, но думаю, что поэт - не для всех. Человека, ищущего в стихах отдохновения и лунных пейзажей, он оттолкнет. Для тех же, кто может наслаждаться поэтом, не пошаривая в его "мировоззрении" и не требуя от него откликов, собрание стихов Ходасевича - восхитительное произведение искусства». Лучше спать – отвечает Ходасевич «заседающим» или «Прозаседавшимся», подразумевая творческие грёзы.
В заседании

Грубой жизнью оглушенный,
Нестерпимо уязвленный,
Опускаю веки я —
И дремлю, чтоб легче минул,
Чтобы как отлив отхлынул
Шум земного бытия.

Эти строки напоминает набоковские сновидения о родине, грёзы Мнемозины, объединившие двух несхожих и в то же время духовно близких поэтов, ведущих свою генеалогию от Золотого века: «В халате старом проваландаю / Остаток жизни сей», - пишет Набоков в стихотворении «Паломник», вспоминая строки П. Вяземского: «Жизнь наша в старости – изношенный халат». В оригинальном творческом мире Набокова и Ходасевича мгновенное и вечное объединилось в узор сложной гармонии.

Алексей Филимонов

К 10-летию Вневизма
Последнее сообщение от Admin в :

Несколько странно связывать с датами литературно-философское направление, которое посвящено теме потусторонности, перехода границ времени и вселенных, обращено не только к сегодняшнему читателю, но также к читателям прошлых и будущих эпох. Парадоксальность Вневизма вовсе не говорит о его замкнутости, напротив, оно предельно открыто миру и противостоит зашифрованности и хаосу нашего времени. Вневизм обращается к подлинной реальности в эпоху эрзацев, карнавалов и подмены ценностей. 22 мая 2007 года я написал манифест нового течения, еще не зная, будут ли его идеи развиваться на практике, найдут ли отклик у литераторов, философов, читателей. За эти десять лет его создатель и многие из причастных к развитию вневизма получили бесценный опыт.

Это было невозможно в советскую эпоху, и станет невозможным позже. Вневизм проявился через сто лет после того, как лидеры русского символизма, А. Блок и Вяч. Иванов, объявили о его кризисе. Конференции, круглые столы и презентации вневизма в 2012-13 гг. в виде концертов и чтений стихов произошли через сто лет после провозглашения Н. Гумилёвым акмеизма. Многие литераторы, преимущественно старшего старшего поколения, испытали шок от вневизма, потому что им прежде было «нельзя за флажки». Ограничения продолжают действовать в их сознании подобно компьютерным программам, заложенным в них ещё с дорождения. Были предложения заключить вневизм в некие рамки, придать его теории наукообразность и систематизировать. Живое развивается бесконечно, а ограниченное гибнет. Поэтому вневизм развивается и обретает новые черты безгранично и бесконечно. Новые слова, палимпсест, обращение к жанру терцин «Божественной комедии», диалог с мировой культурой, религиозными традициями разных веков, стран и народов, самые смелые эксперименты, опирающиеся на чувство меры и прозорливость - вот что отличает мировоззрение и произведения вневистов. Не количеством участников, но качеством их творчества и способности к развития в век деградации культуры вневизм противостоит мертвом словам из различных литературных лагерей, где всяк сверчок знает свой шесток.

Вневизм и вневистианство празднуют своей юбилей, отмечая его с альманахом «Синь апельсина» и его авторами и со всеми, кто дышит не только сиюминутным, но и вечным. Вневизм - это жизнь свободного духа для тех, кто способен сознательно работать над собой и выбирать пространство своего существования.

Алексей Филимонов

Акме и Вне
Последнее сообщение от Admin в :

АКМЕ И ВНЕ

Перетопить внегласность в разрешенье
Сегодняшних и будущих скорбей -
Вот акмеизма влажное решенье,
И тут вневизма остров стал ясней,

Он как алмаз в блаженстве безымянном,
И всё полёт, и всё струится ввысь, -
Ты скажешь, не бывает столько званных,
Но кто ответит - бездна, растворись!?

И мир предстанет здесь и вне случайным,
Деревья по колено в синеве,
И тает снег за маревом, где тайна
Бездонности явилась в полусне,

И самолёт журчит как та протока,
Неся десант неведомо куда.
И Богом доверяется истока
Звенящая и вечная вода.

Тебе отмерян путь необычайный!
За пафос слов прошу меня простить.
Вневизм стучится в дверь - его там чают,
И просят все миры соединить.

19 апреля 2017 г.
парк

Алексей Филимонов

Юлия Реутова о чтении "Петербургской комедии"
Последнее сообщение от Admin в :

Юлия Реутова о чтении "Петербургской комедии"
06 апреля 2017 г. в Санкт-Петербургском Доме Писателя, в рамках заседания секции критики, прозаик, публицист, литературный критик, тонкий и внимательный набоковед и самый философски загадочный поэт современности Алексей Филимонов читал свою новую поэму, над которой он в настоящее время работает. Поэма называется «Петербургская комедия». Примечательная особенность данного произведения в том, что она написана терцинами и представляет собой художественно-эстетический диалог с Данте Алигьери, Владимиром Набоковым, поэтами Золотого и Серебряного века. Герои поэмы – поэты, исторические лица, арка Генерального штаба, картины, мосты, кинематограф, соседи по коммуналке, Нева, памятники, амальгамы…
Вот 13-строчный сердцет под названием «Жанр воскрешения», в котором Алексей Филимонов сам наиболее точно раскрывает жанр своей комедии:

«Виденья или видения жанр,
Где прогорают пепел и зола,
И остаётся вечности нектар

В граалях звёзд, когда изнемогла
Заря вечерняя, сменяясь чистотой
Алмазных сфер, стираемых дотла, -

Вот жанр моей комедии простой, -
О синеву заоблачную, там
Цепная передача: немотой

Отмечен ход, доверено богам
Следить за воплощением терцин,
Проводнику диктуют по слогам

Восстановление былых руин».

Таким образом, Алексей Филимонов, являясь проводником воли богов, воскрешает для нас посредством терцин извечные, бессмертные образы.
Не менее интересным было и обсуждение прочитанного. Я давно уже привыкла, что любая дискуссия в писательской среде носит высокохудожественный характер и также может считаться художественным произведением.
К примеру, при обсуждении сердцетов прозвучала интересная реплика: разве писатель гений, чтобы создавать новые слова? На что Алексей Филимонов ответил: «Почему бы и нет»? Действительно, кому же заниматься словообразованием – в высоком смысле этого слова – как не писателям – людям, которым ближе всего живой язык, которые живут словом.
Затем было высказано мнение, что некоторые слова, изобретённые Алексеем Филимоновым, – некрасивы, «не звучат», «раздражают слух», а само слово «сердцеты» труднопроизносимо.
Алексей Филимонов подчеркнул, что классического русского языка давно уже не существует, он же занимается словообразованием в рамках нового художественного направления, под названием «вневизм», которое создал и развивает с 2007 года. На мой взгляд, вновь образованные слова Алексея Филимонова высококультурны и эстетичны, и их нельзя сравнивать со словами образованным от английских слов, произносимых в русском звучании (например, со словом «трушно», образованным от английского «true», которое звучит не очень приятно).
В зале прозвучало слово «снобизм». Мне сразу на ум пришёл Владимир Набоков. А Алексей Филимонов замечательно ответил: «Наши философы и мыслители боятся быть непонятными, поэтому у нас нет собственных философских систем». Согласна. Чтобы создать собственную культурное течение, нужна невероятная смелость. Нужно быть до конца «за» или «против» чего-то. Это тот самый вопрос, над котором мучился Пер Гюнт – нужно быть собой до конца. А на это мало, кто решается. По-моему, жить в замке из слоновой кости – одно из лучших состояний, которое может случиться с творческим человеком. А, кроме того, «быть великим – значит создать направление», как сказал Ницше.
Владимир Лобачёв напомнил присутствующим, что Владимир Маяковский очень уважал людей, способных изобрести новое слово, и даже дарил за каждое новое слово по три рубля. Он также коллекционировал газеты с опечатками. В общем, уделял большое внимание процессу словообразования. По словам Владимира Лобачёва, в поэме слышится влияние Пушкина, Толстого, Блока, и заметно, что автор живёт в пространстве русской литературы и восхищается ей.
Ведущий заседания писатель, и художник Александр Медведев высказал очень хорошую мысль, что нужно издать сборник стихов Алексея Филимонова с авторскими комментариями, с чем я полностью согласна. Я помню, как важны и необходимы были сноски в статье Алексея «Арлекины Булгакова и Набокова», которую читала, затаив дыхание, и всё время возвращалась к прочитанному, чтобы увидеть все аллюзии, найти все литературные параллели и секреты в тексте. Без комментариев текст «Арлекинов» был бы интересен некоторой оставшейся недосказанностью, с комментариями он прекрасен своей чёткой ясностью. Так что я «за» интеллектуальные стихи с комментариями!
В своём выступлении я призналась в убеждении, что слушать произведения в исполнении автора - особое таинство. Я не могу критиковать автора, творчество которого высоко ценю, могу только поблагодарить его за его удивительный дар.
В настоящее время поэма Алексея Филимонова «Петербургская комедия» находится в работе. Автор поделился своими планами: ожидаются главы об арлекинах, о христианстве, о буддизме и ещё многом другом.

Юлия Реутова - прозаик, драматург
Санкт-Петербург

Вечер памяти Ю. Кириченко в Петербурге 17 марта
Последнее сообщение от Admin в :

Вечер памяти Ю. Кириченко в Петербурге 17 марта

В Санкт-Петербургском Доме писателя выступают биограф Поэта Галина Шевченко (Украина), Андрей Родосский (переводчик), Ольга Соколова (издатель книги Ю. Кириченко "нектар в серебре", СПб., 2016), Алексей Филимонов (литературовед) и другие гости вечера.

"Я чувствую, что я не здесь, а вне..." Поэзия Алексей Филимонов
Последнее сообщение от Admin в :

КАТОК У ЗАЛИВА

Метель утихла
Над Петродворцом,
Чуть золотится снег
От куполов.
Христос шагает
На каток с Отцом,
Палатки огибая
Продавцов.

Товары в розницу
И оптом тут,
Вот есть иконки,
Вместе три - дешевле,
Но их коньки
Прокатные зовут,
А за плечами -
Крылья, как издревле.

Мать напечёт блинов
К приходу их,
Огонь в печи
Бормочет укоризну,
Мол, занесут в молву,
И будет стих
Евангельский,
В отместку большевизму.

Каток души,
Благая полынья!
Здесь чёрен лёд,
И пары идеальны,
Когда скользят
Совсем наоборот,
В бессмертье отражаясь,
Ирреальны.

Христос плывёт,
Отец его парит,
Узоры оставляя
На распятье,
Проглянувшем,
Когда метеорит
О своды чиркнул
На скупом закате,

Неся спасенья весть
Из пустоты,
От врат не приступаемых
Эдемских.
Отец над бездной
Разглядел мосты
За синевою,
Плач провидя детский.

Ребёнок вдруг
Запутался в силках
Невидимых узоров
Многоструйных, -
Отец распутал нити
В облаках,
На льду катка 
Темнеющих пурпурно. 

И на снегу они прочли 
"Ничто",
На языке, возможно,
Арамейском,
А рядом с ними
Кутался в пальто,
Пророча языком
Конногвардейским,

Почти Иуда -
Некто семьянин,
Пётр надевал коньки,
А Савл был болен.
Но Крест на всех
Немотствовал один,
Пока не выструган
Из старых брёвен.

Сараи разбирали
За катком,
Ещё хранивших
Трупный дух блокады.
И смерть скреблась
О щёки коготком,
Царапаясь морозцем
От досады.

Отец заметил
Побледневших губ
Отчаянье и муку
Дня иного.
Дымки вились
Из просторечных труб,
Сжигающих
Во времени любого.

Шершавой варежкой
Потёр Христу
И щёки, и упрямый
Подбородок,
Почти не замечая
Высоту,
Домой манившую
Над тленом лодок.

9 февраля 2017 г.